стихи об испанце мигуэле сервете,
еретике, сожженном кальвинистами.

Истинные случаи иногда становятся притчами.
Ты счел бы все это, вероятно, лишним.
Вероятно, сейчас
Ты испытываешь безразличие.

Впрочем, он
Не испытывает безразличия,
Ибо от него осталась лишь горсть пепла,
Смешавшегося с миром, с пыльной дорогой,
Смешавшегося с ветром, с большим небом,
В котором он не находил бога.
Ибо не обращал свой взор к небу.
Земля. она была ему ближе.
И он изучал в сарагоссе право человека
И кровообращение человека — в париже.
Да. он никогда не созерцал
Бога
Ни в себе,
ни в небе,
ни на иконе,
Потому что не отрывал взгляда
От человека и дороги.
Потому что всю жизнь уходил
От погони.
Сын века, — он уходил от своего
Века,
Заворачиваясь в плащ
от соглядатаев,
голода
и снега.
Человек,
Изучавший потребность
и возможность
Человека.
Человек,
изучавший человека
для человека.
Он так и не обратил свой взор
К небу,
Потому что в тысяча пятьсот пятьдесят третьем году,
В женеве,
Он сгорел между двумя полюсами века:
Между ненавистью человека
И невежеством человека.

MIDWINTER MARRIAGE

After autumn’s fever and its vivid trees
infected with colour as the light died back,
we’ve settled to greyness: fields behind gauze,

hedges feint in tracing-paper mists,
the sun diminished to a midday moon
and daylight degraded to the monochrome

of puritan weather. This healing cold
holds us to pared-down simplicities.
Now is the worst-case solstice time,

acutest angle of the shortest day,
a time to condemn the frippery of leaves
and know that trees stands delta to the sky

producing nothing. A tame to take your ease
in not knowing, in blankness, in vacuity.
This is the season that has married me.

Выплыли из Дезенцано и до Сермия доплыли,
Веслами не потревожив дремлющих озерных лилий.
Над смеющейся волною здесь, о Sermio venusto!
Слышится мне голос ветра среди трав, растущих густо.
Здесь нежнейший из поэтов повторял в своей печали:
До свиданья, братец милый, frater ave atque vale!
Здесь, среди развалин римских пурпуровые соцветья
Так же пьяны, так же сладки через два тысячелетья.
И шумит на бреге Гарды над сверканием залива
Сладкозвучного Катулла серебристая олива!

К слову, мало того, что переводчика впервые в жизни хвалю, так я еще и перевод люблю сильнее оригинала (??? сатанизм), тк Кружков огонь

В переводе:

Какое шествие - без ходуль,
какой без них карнавал?!
На двадцатифутовые шесты
прадедушка мой вставал.
Имелась пара и у меня -
пониже футов на пять;
Но их украли - не то на дрова,
не то забор подлатать.
И вот, чтоб сменить надоевших львов,
шарманку и балаган,
Чтоб детям на радость среди толпы
вышагивал великан,
Чтоб женщины на втором этаже
с недочиненным чулком
Пугались, в окне увидав лицо,-
я вновь стучу молотком.

Я - Джек-на-ходулях, из века в век
тянувший лямку свою;
Я вижу, мир безумен и глух,
и тщетно я вопию.
Все это - высокопарный вздор.
Трубит гусиный вожак
В ночной вышине, и брезжит рассвет,
и разрывается мрак;
И я ковыляю медленно прочь
в безжалостном свете дня;
Морские кони бешено ржут
и скалятся на меня.


В оригинале:

Processions that lack high stilts have nothing that catches the eye.
What if my great-granddad had a pair that were twenty foot high,
And mine were but fifteen foot, no modern Stalks upon higher,
Some rogue of the world stole them to patch up a fence or a fire.

Because piebald ponies, led bears, caged lions, make but poor shows,
Because children demand Daddy-long-legs upon his timber toes,
Because women in the upper storeys demand a face at the pane,
That patching old heels they may shriek, I take to chisel and plane.

Malachi Stilt-Jack am I, whatever I learned has run wild,
From collar to collar, from stilt to stilt, from father to child.

All metaphor, Malachi, stilts and all. A barnacle goose
Far up in the stretches of night; night splits and the dawn breaks loose;
I, through the terrible novelty of light, stalk on, stalk on;
Those great sea-horses bare their teeth and laugh at the dawn.

Прощание Белого Рыцаря с Алисой

Секунда, ты еще не перешла ручей…
Остановись, замри в сиянии полудня —
В ромашковом венке, в короне из лучей…
Чем дальше от тебя, тем глуше и безлюдней.

Не я ль тебя учил как мертвая стоять
И, что там ни случись, терпеть, не шевелиться.
Что вечности дала промчавшаяся рать?
Разводы на стекле и смазанные лица.

Чем дальше от тебя, тем злей и холодней.
Не знаю, отчего. У Смерти много дней,
У Времени — веков, у Зла — тысячелетий.

А ты моей душе была родной сестрой,
Моей зеркальною, послушливой мечтой,
Второй из половин. Не первой и не третьей.

Long years have passed.
I think of goodbye.
Locked tight in the night
I think of passion;
Drawn to for blue, the night
During the page
My shattered pieces of life
watching the joy
shattered pieces of love
My shattered pieces of love
gone stale.



It
doesn’t feel a
t
hi
ng.
you
r
brain tumor.

It’s in my
chest,
l
is
tening



Peace
I
have
only

you



you


teach
me

again
what
it is
to be
hu
man



you


are

inscribed
in the
lines on the
ceiling

you

are

inscribed in
the depths
of
the
storm



More than iron
More than lead
More than gold I need electricity
I need it more than I need lamb or pork or lettuce or cucumber
I need it for my dreams