ТЕОДИЦЕЯ

Не всемощный, в силе и славе, творец миров,
Что избрал евреев и сам еврей,
Не глухой к раскаяньям пастырь своих коров,
Кучевых и перистых, — а скорей
Полевой командир, небрит или бородат,
Перевязан наспех и полусед.
Мне приятно думать, что я не раб его, а солдат.
Может быть, сержант, почему бы нет.

О, не тот, что нашими трупами путь мостит,
И в окоп, естественно, ни ногой,
Держиморда, фанат муштры, позабывший стыд
И врага не видевший, — а другой,
Командир, давно понимающий всю тщету
Гекатомб, но сражающийся вотще,
У которого и больные все на счету,
Потому что много ли нас вообще?

Я не вижу его верховным, как ни крути.
Генеральный штаб не настолько прост.
Полагаю, над ним не менее десяти
Командиров, от чьих генеральских звезд
Тяжелеет небо, глядящее на Москву
Как на свой испытательный полигон.
До победы нашей я точно не доживу —
И боюсь сказать, доживет ли он.

Вот тебе и ответ, как он терпит язвы земли,
Не спасает детей, не мстит палачу.
Авиации нет, снаряды не подвезли,
А про связь и снабжение я молчу.
Наши танки быстры, поем, и крепка броня,
Отче наш, который на небесех!
В общем, чудо и то, что с бойцами вроде меня
Потеряли еще не все и не всех.

Всемогущий? — о нет. Орудья — на смех врагу.
Спим в окопах — в окрестностях нет жилья.
Всемогущий может не больше, чем я могу.
«Где он был?» — Да, собственно, где и я.
Позабыл сказать: поощрений опять же нет.
Ни чинов, ни медалей он не дает.
Иногда подарит — кому огниво, кому кисет.
Скажем, мне достались часы «Полет».

А чего, хорошая вещь, обижаться грех.
Двадцать пять камней, музыкальный звон.
Потому я и чувствую время острее всех —
Иногда, похоже, острей, чем он.
Незаметные в шуме, слышные в тишине,
Отбивают полдень и будят в шесть,
Днем и ночью напоминая мне:
Времени мало, но время есть.

Если бы кто-то меня спросил,
Как я чую присутствие высших сил —
Дрожь в хребте, мурашки по шее,
Слабость рук, подгибанье ног, —
Я бы ответил: если страшнее,
Чем можно придумать, то это Бог.

Сюжетом не предусмотренный поворот,
Небесный тунгусский камень в твой огород,
Лед и пламень, война и смута,
Тамерлан и Наполеон,
Приказ немедленно прыгать без парашюта
С горящего самолета, — все это он.

А если среди зимы запахло весной,
Если есть парашют, а к нему еще запасной,
В огне просматривается дорога,
Во тьме прорезывается просвет, —
Это почерк дьявола, а не Бога,
Это дьявол под маской Бога
Внушает надежду там, где надежды нет.

Но если ты входишь во тьму, а она бела,
Прыгнул, а у тебя отросли крыла, —
То это Бог, или ангел, его посредник,
С хурмой «Тамерлан» и тортом «Наполеон»:
Последний шанс последнего из последних,
Поскольку после последнего — сразу он.

Это то, чего не учел Иуда.
Это то, чему не учил Дада.
Чудо вступает там, где помимо чуда
Не спасет никто, ничто, никогда.

А если ты в бездну шагнул и не воспарил,
Вошел в огонь, и огонь тебя опалил,
Ринулся в чащу, а там берлога,
Шел на медведя, а их там шесть, —
Это почерк дьявола, а не Бога,
Это дьявол под маской Бога
Отнимает надежду там, где надежда есть.

— Чтобы было, как я люблю,—
я тебе говорю,—
надо еще пройти декабрю,
а после январю.
Я люблю, чтобы был закат
цвета ранней хурмы,
и снег оскольчат и ноздреват —
то есть распад зимы:
время, когда ее псы смирны,
волки почти кротки
и растлевающий дух весны
душит ее полки.
Где былая их правота,
грозная белизна?
Марширующая пята
растаптывала, грузна,
золотую гниль октября
и черную — ноября,
недвусмысленно говоря,
что все уже не игра.
Даже мнилось, что поделом
белая ярость зим:
глотки, может быть, подерем,
но сердцем не возразим.
Ну и где триумфальный треск,
льдистый хрустальный лоск?
Солнце над ним водружает крест,
плавит его, как воск.
Зло, пытавшее на излом,
само себя перезлив,
побеждается только злом,
пытающим на разрыв,
и уходящая правота
вытеснится иной —
одну провожает дрожь живота,
другую чую спиной.
Я начал помнить себя
как раз в паузе меж времен —
время от нас отводило глаз,
и этим я был пленен.
Я люблю этот дряхлый смех,
мокрого блеска резь.
Умирающим не до тех,
кто остается здесь.
Время, шедшее на убой,
вязкое, как цемент,
было занято лишь собой,
и я улучил момент.
Жизнь, которую я застал,
была кругом неправа —
то ли улыбка, то ли оскал
полуживого льва.
Эти старческие черты,
ручьистую болтовню,
это отсутствие правоты
я ни с чем не сравню…
Я наглотался отравы той
из мутного хрусталя,
я отравлен неправотой
позднего февраля.
Но до этого — целый век
темноты, мерзлоты.
Если б мне любить этот снег,
как его любишь ты —
ты, ценящая стиль макабр,
вскормленная зимой,
возвращающаяся в декабрь,
словно к себе домой,
девочка со звездой во лбу,
узница правоты!
Даже странно, как я люблю
все, что не любишь ты.
Но покуда твой звездный час
у меня на часах,
выколачивает матрас
метелица в небесах,
и в четыре почти черно,
и вовсе черно к пяти,
и много, много еще чего
должно произойти.

Провинциальный гасконец приезжает в большой Париж -- где политика ткет паутину под сводом исповедален. Он мечтает приобщиться к столичному блеску, но шиш -- ведь Париж -- Париж, ну, он тоже пока еще провинциален.
Тот, Четырнадцатый, не родился еще на свет. Не взошло над Парижем Солнце высокой моды и стиля. И в столичных франтах толком столичного лоска нет (кроме лишь одного разгильдяя из гвардии де Тревиля).
Настоящей выдумки не видать ни в покрое плащей, ни в белье. Никаких дефиле на подиумах не существует даже в проекте.
И грызет перо в кабинете разочарованный Ришелье, понимая: придется входить в историю на одном только интеллекте.