Заглянув внутрь, увидел я прелестного мальчика лет двенадцати, сидевшего по-турецки на дорогом шелковом ковре, а кругом него — человек пять мужчин-поклонников, взирающих на бача с таким благоговейным обожанием, точно был он ангелом, сошедшим с небес, или самим великим эмиром Бухары. Каждый из присутствующих с трепетом и почтением подавал своему идолу тщательно порезанные фрукты, орешки в меду и другие сладости, а он принимал их, улыбаясь скорее кокетливо, нежели смущенно. И хоть никогда до того не доводилось мне видеть девичьего праздничного платья, понял я, что нарядили этого мальчика именно так.

В этот вечер и церемония угощения бача, и сам его танец показались мне, человеку весьма далекому от такого рода развлечений, странными, если не сказать, неприличными, но из вежливости вида я, разумеется, не показал и молча взирал на все происходящее с немалой долей гадливости. Говоря откровенно, было мне трудно сохранять спокойствие, видя, как люди вокруг меня буквально сходили с ума, когда под вой сопелок и неистовый бой бубнов мальчишка переходил от плавных и неторопливых хождений по кругу к довольно быстрому кружению в танце, а затем вдруг падал на ковер, точно лишившись чувств. Зрители, и без того таявшие от удовольствия созерцать танцующего бача, приходили от этих кульбитов в настоящее восторженное помешательство и, вскакивая с колен, кричали ему со всех сторон: «Растопчи сердце моё, о, подобный розе!», «Вся моя жизнь ничто перед одной твоей улыбкою!»

Всеобщий экстаз этот заставил меня почувствовать себя крайне неловко, отчего я, сославшись на головную боль, очень скоро ушел с праздника, извинившись перед гостеприимным хозяином.