Хочется, чтобы это была сильная женщина, волевая и в то время, как Ричард – военный, его мать, скорее, дипломат: всегда старается вывернуть любую ситуацию в пользу своей семье, готова рад благополучия родных поступиться даже местью и собственной гордостью. Например, соблазняет Ларака, внушает ему мысль жениться на ней – чтобы получить свободу, но в первую очередь, чтобы ее судьбой перестали шантажировать сына. Она даже готова «дружить» с братом Шарлем, играя на его чувстве вины – лишь бы добиться для Ричарда свободы и положения в обществе. При этом она понимает, что после «брака» с сыном «предателя» Алвы Ричарду лучше не возвращаться к прежним сторонникам, поэтому обустраивать судьбу последнего выжившего ребенка ей придется здесь – вырывая жизненные блага по кусочкам у Оллара и его сторонников («Нам часто приходится играть картами, что подкинул нам Леворукий, пока Создатель на мгновение отвернулся от нас. Играть даже тогда, когда наши враги играют с нами в шахматы. И главное тут – не выиграть. Главное тут – хотя бы не проиграть»).
Женевьев уговаривает Ричарда наладить отношения с Рамиро, пользуясь тем, что Алва-младший испытывает вину перед Гориком (одно дело убить сына врага в честном бою, совсем другое – прослыть насильником, который воспользовался слабостью врага, причем врага достойного, который прекрасно дрался, умелый воин, заботливый брат – как и сам Рамиро для Октавия – и благородный господин для своих слуг). При этом солдаты в армии тоже шушукаются за спиной (это при дворе можно распускать слухи, что Горик вел себя как трактирная девка, сам ножки расставил и чуть ли не подмахивал, а солдаты-то видели, в каком состоянии Ричарда уносили в королевскую палатку и успели обсудить все это за походными кострами). Недовольны поведением соберано даже некоторые кэнналийцы. От всего этого выигрывает Франциск. Но Женевьев намерена преломить ситуацию, превратив навязанный с Алвою брак с прочный политический союз. Отдельная благодарность за Октавия, в котором Ричард видит погибшего младшего брата и который становится первым «мостиком» между братом и его супругом: устраивает им совместные прогулки, заступается перед одним за другого и т.п. Можно оставит в живых Октавию (все равно ж АУ) – и тогда показать еще и их взаимодействие с Женевьев на благо их сыновей.

Главное, что схожесть ситуации делает эту тетрадку для Дикона самым дорогим сокровищем, путеводной звездой, так сказать. Он читает, пытается делать выводы и строить свои отношения с Рокэ, основываясь на описанном.
Только если у Рамиро и Ричарда все очень плохо начиналось, а потом начало налаживаться, то у Рокэ и Дика – наоборот: начиналось все вроде и неплохо, а потом, как закатные твари из всех щелей полезли всякие там Катари, Штанцлеры, кольца с ядом и прочая дрянь. Альдо опять же уговаривает: «Я тебя от клятвы оруженосца супруга освобожу, имею право, да и вообще по эсператистским законам никакой он тебе не супруг».

Можно без самого акта (полового) – Сильвестр насилует в первую очередь душу Дика: кардинал может, к примеру, сам его мыть (вот вроде ж не насилие, но когда ты вынужден сам – самое обидное, что вроде как по собственной воле – оголяться перед неприятным тебе человеком, который потом тебя лапает… бррр!). Дикона, ясное дело, никто не учит фехтовать, запрещают ездить на лошади и другие навыки, которым положено учить юных герцогов и ежи с ними. Вместо этого кардинал выбирает ему в качестве предмета изучения, например, древний гальтарский (Сильвестр уверен, что уж этот-то предмет сыну мятежника никогда не пригодится – но мы-то догадываемся, что тут он лопухнулся ). Дика заставляют стоять в присутствии кардинала на коленях, мыть омывать тому ноги и т.д. Чем больше будет таких мелочей – тем лучше. За провинности, неуважение или просто невыученные урок могут высечь розгами пятки (и не видно, когда обут, и больно все время). Или заткнуть воском уши, завязать глаза и рот – и оставить в таком состоянии темноты/глухоты/немоты (когда кроме биения собственного сердца в ушах ничего не слышишь) на целый день.
«Друзья семьи» вроде Штанцлера и Катари ничем на деле не помогают Дику, даже не пробуют – только пытаются сыграть на его положении и заставить Окделла шпионить за своим опекуном. Дикон ненавидит Сильвестра. Но и так называемых «друзей», от которых толком даже доброго слова не дождешься (исключительно жалобы на собственную судьбу и мужа или «старость и болезненность»), он тоже не жалует. Но попытки шпионажа – это единственная форма протеста, которая доступна Дикону, и он старается изо всех сил. Иногда ему удается выведать что-то, чаще он попадается или кардинал намеренно сливает ему дезинформацию, а потом тычет носом, что вот «друзья пострадали по его вине». Вот так и живут… Ну, хоть пару лет, а лучше как по канону – до 16-летия Дика.
Сильвестр стареет, по-своему привязывается к воспитаннику (по-прежнему жесток, но искренне считает, что эта «отеческая строгость» воспитаннику лишь во благо, что он выбивает дурь и ересь предательства, что без его уверенного руководства мальчишка загнется в ближайшем овраге, провалившись в Дыру). А вот Дик с каждым годом, чем больше теряет надежду, тем больше ненавидит кардинала. И когда Штанцлер подговаривает того отравить – соглашается. В итоге Сильвестр умирает, но не от яда (сердечный приступ, споткнулся и темечком стукнулся, что угодно). Однако Дикон этого не знает: Сильвестр умирает не у него на глазах, а слуги не докладывают «зверенышу Его преосвященства» подробности смерти кардинала.
Дик и рад, и боится, что его «преступление» раскроется, и сам кардинал после смерти вызывает у него двойственные чувства (он ничего не простил и не раскаивается – как в случае с канонной Катари, например – но немного стокгольмского синдрома, чуть-чуть, на кончике чайной ложки, думаю, ему простительно).
После смерти кардинала встает вопрос, кому заканчивать «воспитание» юного Окделла. Тем более что предмет изучения довольно специфический – древняя Гальтара во всей ее красе. И тут Рокэ, прознавший про гальтарские знания Дика, решает, что такое приобретение ему в хозяйстве пригодится.
Только Первый маршал относится к Ричарду именно как к оруженосцу: таскает за собой во дворец, причем верхом, поручения какие-то дает и отправляет с ними в город, требует нормальных манер за столом (а Ричард вообще от подобной пищи отвык, да и половину приборов позабывал) и т.д. И поначалу никак не может понять, что ж ему такой «дурак» достался! То есть очень хочется не резкого прозрения Рокэ «ах, как над ребенком издевались все это время, вот до чего довели!» – а чтоб дошел постепенно, через подозрения и догадки, а где-то и курьезные недоразумения – до понимания и выяснения, до чего ж таки именно «ребенка довели».
При этом и сам Ричард только сейчас полной мерой осознает, насколько дико с ним обращались – сравнивая себя с тем же Валентином, который и шпагу держать умеет, и поручения своего эра выполняет на раз-два, который адаптирован в этом социуме, в то время как у самого Дика попервах на улице приступы агорафобии случаются. Отдельная печенька, если Валентин спровоцирует Дика на дуэль (не из желания унизить, хотя и считает, что их забрали от отца из-за поражения и глупости Окделла-старшего – а из-за какого-нибудь дворцового недоразумения, Дик же не знает всяких там этикетов и правил куртуазного поведения). А Дик вынужден согласиться, хотя и понимает, что не в жизнь не выиграет при его-то уровне владения шпагой. Но Рокэ его спасет! Вот просто непременно. Да и сам Валентин, догадавшись, в чем дело, пойдет на попятную и будет по-своему, по-спрутьи раскаиваться.
Все знают, что кардинал умер своей смертью, но если Штанцлер будет шантажировать Дика «правдой» – буду очень благодарна!
На фоне всего этого алвадик и воспитание «оруженосца Первого маршала». На этот раз – правильное воспитание