+ 1892 слова, представление второго героя окончено, завтра надо будет закончить эпичным столкновением

Но д’Артаньяну больше не требуется отпущение грехов. Он выходит из церкви и направляется прямиком в кабачок «Сосновая шишка» на улице Муфтар. Расчет оказывается верным. Его друзья обедают за большим столом в дальнем углу кабачка. Д’Артаньян подходит — и чуть не падает в обморок от вида и запаха еды. Здесь и маленькие нежные перепела для Арамиса, и жирный, с поджаристыми бочками, гусь, так любимый Атосом, и внушительных размеров окорок, от которого Портос ловко отрезает куски и, насадив на острие кинжала, отправляет в рот.
***
— Прекрасно, мой друг! — с улыбкой говорит Арамис. — Хотите, я велю хозяину подать вам зеленой фасоли с салом?

— Сами-то едите перепелку! — Портос тыкает в сторону Арамиса блестящим от жира пальцем. — А этому славному юноше советуете фасоль?

— Он всегда любил фасоль! — оправдывается Арамис. — Тем более, с салом!

Атос молча указывает д’Артаньяну на свободное место за столом. Поставив перед ним стакан, наливает вина из бутылки.

— Поешьте хорошенько, д’Артаньян. И выпейте. Вино здесь преотличное! — говорит Портос. — Все недуги — оттого, что люди мало едят и пьют одну воду.

У д’Артаньяна кружится голова. Он делает несколько больших глотков из стакана и с наслаждением чувствует, как в желудке разливается тепло. Берет с блюда гусиную ногу и вонзает в нее зубы. Ароматный горячий сок течет по пальцам и подбородку. Д’Артаньяну кажется, что никогда прежде он не ел ничего вкуснее. Портос одобрительно кивает и протягивает ему толстый ломоть окорока.

— Ты чо сказал? — Хейтер, упрямо набычившись и уперев руки в бока, стоял посреди почти безлюдного ночного треда и недобро смотрел на нагло ухмыляющегося анонима. — Ты кому это сказал? Нашёл кого послабже, чтобы докопаться, да? Ты мне это повтори!
Заметно расстроенный Няшер, оттеснённый в сторону могучим плечом, тем не менее настойчиво цеплялся за локоть Хейтера, пытаясь оттащить того подальше от места случайной стычки:
— Брось, ну их. Не связывайся с дураками, идём.
С тем же успехом можно было попытаться дисквалифицировать ФФБ или вывести мелконёха в лидеры голосования: Хейтер оставался недвижим, продолжая буравить обидчика тяжёлым взглядом. Легонько отмахнувшись, он медленно расстегнул и снял наручные часы, не глядя сунул в руки Няшеру и принял бойцовую стойку…

Полчаса спустя случайный зритель мог бы узреть печальную картину: через ночные, полусонные дайри пробиралась пара неймфагов. Изрядно помятый Хейтер в порванной куртке, с залитым собственной кровью лицом незряче перебирал ногами, почти повиснув на Няшере, который с поразительной для своего субтильного телосложения выносливостью тащил товарища на себе.
Время от времени они совершали короткие остановки. Хейтер тяжело приваливался к ближайшей стене, запрокидывал голову, чтобы унять всё ещё капающую из носа кровь, и пережидал, пока Няшер, страдальчески морщась, распрямлялся, поводил затекшими плечами, растирал грудную клетку, переводил дыхание и тихо ругался сквозь зубы:
— И кто тебя, дурака, просил лезть в драку?
— Ништяк, — ленивым басом отзывался Хейтер. — Видал зато, как я ему вломил? Будет знать, с кем связался.
Няшер хмыкал, поддёргивал рукава пижонского пиджака, бесповоротно угвазданного чужой кровью, и снова закидывал безвольно висевшую ручищу Хейтера себе на плечо. Хейтер вздыхал, нехотя отрывался от стены и послушно переставлял ноги, стараясь ступать как можно твёрже.
Они наконец добрели до особняком стоящего дневника. Няшер, выудив из внутреннего кармана ключи, открыл дверь и буквально ввалился внутрь, преодолел ещё несколько шагов и с явным облегчением сгрузил свою драгоценную ношу на диван, стоящий посреди тесноватого треда, заваленного плюшевыми сердцами и прочим няшным хламом. Хейтер со стоном откинулся на спинку дивана и сидел без движения, пока Няшер ходил куда-то, гремел там чем-то жестяным, шумел бегущей водой, а потом вернулся с кастрюлей, полной тёплой воды, и парой чистых полотенец. Скинув испорченный пиджак и закатав рукава столь же испорченной, ещё с утра белоснежной, рубашки, он решительно намочил одно из полотенец и, слегка отжав, принялся мягкими движениями оттирать с лица Хейтера корку уже запёкшейся крови.
Первое же прикосновение влажной ткани, кажется, вырвало того из полудрёмы: Хейтер вздрогнул всем телом и тяжёлая рука его, непроизвольно дёрнувшись, чудом разминулась с кончиком носа его визави.
— Тише, тише, это я, — Няшер поймал своей узкой ладонью кулак Хейтера и сжал успокаивающе. Тот осоловело моргал заплывшими глазами и вертел головой, похожий на сову, разбуженную в неурочный, дневной час.
— Вот чёрт… А… Куда это ты меня приволок?.. — спросил он осипшим голосом.
Убедившись, что его подопечный более не собирается делать резких движений, грозящих окружающим увечьями и разрушениями, Няшер невозмутимо продолжил начатое. Белое полотенце моментально окрасилось в розовый, из-под него по лбу, щекам, шее Хейтера сбегали тонкие ручейки. В то же время его лицо перестало видом своим напоминать сырой бифштекс, пусть и несло на себе следы грандиозного побоища: под каждым глазом наливалось по синяку, губы были разбиты, нос опух, а на лбу слева красовалась глубокая ссадина, из которой, судя по всему, и пролилась большая часть крови. Сам Хейтер, присмирев, покорно подставлял под мокрую тряпку то одну щеку, то другую, но из глаз его не уходило вопросительное выражение, так что Няшер под конец, бросив полотенце в кастрюлю с остывшей уже водой, всё же нехотя ответил:
— Да у меня мы, где ж ещё.
— А чего… — голос у Хейтера по-прежнему отдавал хрипотцой, так что он облизнул губы и откашлялся, прежде чем продолжить: — А чего не во флудилку? Там бы меня на диване кинул, я б отлежался, ничо…
Няшер поморщился. Диван во флудилке, безусловно, был: огромный траходром, трёхспальный, старый, скрипучий, проваленный и потёртый, но крепкий, он часто служил ночлегом для того же Хейтера. А также для любого другого завсегдатая флудилки, который успел бы занять на нём место, но говорить об этом Няшеру сегодня не хотелось. Промыв ссадину антисептиком и заклеив её лейкопластырем, он неопределённо дёрнул плечом и пояснил просто:
— До меня было ближе.
Он помог слегка пришедшему в себя Хейтеру снять порванную куртку и мокрую футболку, внимательно осмотрел пару неглубоких порезов на предплечье, также залил их антисептиком и заклеил. После — унёс из треда окровавленные полотенца, воду и аптечку, вернулся с полным комплектом постельного белья, тёплым клетчатым пледом и большой пушистой подушкой в виде сердца («Что за плюшевая жопа?» — не удержался Хейтер), разложил и постелил диван. Хейтер наблюдал за этими приготовлениями из соседнего кресла, внешне безучастный, пока Няшер не обернулся к нему с вопросом:
— Тебе ещё что-нибудь надо?
Хейтер задумчиво покачал головой и потянулся, чтобы встать. Няшер поспешно кинулся ему на помощь, уже привычным жестом нырнул, подставляя плечо под тяжёлую руку, помогая подняться, хотя от кресла до разобранного дивана было всего несколько шагов. Хейтер замер на полпути, встал, и Няшер поднял на него удивлённые глаза.
В тесноте и камерности няшного жилища как-то особенно бросалось в глаза, что Хейтер на голову выше Няшера. И раза в полтора шире в плечах. И в его кулаке узкая ладонь Няшера утопает бесследно. И под его обнажённой кожей перекатываются стальные мускулы. И влажные жёсткие волосы на широкой груди завиваются в колечки…
Хейтер всё с тем же задумчивым выражением лица коснулся ворота рубахи Няшера и проговорил:
— Хорошую вещь испортил.
Тот заворожённо опустил взгляд и только сейчас заметил, что белая рубашка вся покрыта кровавыми разводами. Он пожал плечами и, взглянув Хейтеру прямо в глаза, сказал серьёзно и невпопад:
— Спасибо. За то, что вступился, — и тут же поспешно оговорился: — Оно, конечно, зря, и того не стоило. Но всё равно спасибо.
Тот ухмыльнулся в ответ, уже почти обычной своей усмешкой, наклонился к уху Няшера и, обдав его жарким дыханием, заговорщицки прошептал:
— А я знаю, чего ты меня к себе приволок…
И в следующее мгновение, сграбастав опешившего Няшера в охапку, он смачно поцеловал его прямо в губы, горячо и требовательно.
Едва поцелуй прервался, Няшер издал полузадушенный всхлип и пулей метнулся вон из треда. Только и можно было успеть заметить, что щёки его пылали ярче осенних костров. Уже из-за пределов треда, в котором Хейтеру была отведена постель, раздались его приглушённые вопли:
— Придурок! Идиот! Урод! Сука! Ненавижу! Чтоб я ещё раз!..
Хейтер рухнул на диван, стиснул в объятьях плюшевое сердце и с блаженной улыбкой уставился в потолок, вслушиваясь в бурю, бушевавшую за дверями треда…